В зелёной дубраве [сборник 2004, худ. Романов В В] - Станислав Тимофеевич Романовский

Я кричу жене:

— Жена, ты нынче куриц кормила?

— Кормила!

— Белка с черной спинкой прибегала?

— Е-ее-еее…

— Прибегала или нет?

— Не-еет!

Покричали мы друг на друга, как глухие, а море шумит и шумит. Три дня и три ночи шумело оно и стихло. И такая тишина — впору шепотом переговариваться. Жена мне и шепчет:

— Куриц нынче кормила, а белки не было.

— Не было?

— Не было.

Пошел я в лес, а там тишина великая и деревья поваленные встречаются. Листок упадет — далеко слышно. Ходил я, ходил по лесу и ни одной белки не встретил. Раньше, бывало, идешь, то тут, то там белки мелькают, любопытствуют, что ли, кто ты такой и куда путь держишь.

Куда белки-то подевались?

Прошел я лес насквозь и вышел к самому морю. Лежит оно у моих ног, тихое, белое, как молоко в блюде, и не верится, что оно, это самое море, бушевало три дня и три ночи.

Домой надо идти.

Умылся я в море для бодрости, хотел домой повернуть и остановился. Море-то бело, а посредине его рыжий островок. Что это такое? Водоросли или еще что?

Иду обратно, а рыжий островок из головы не выходит. Давно я здесь живу, а такого еще не видывал.

Прибежал домой, кричу:

— Жена, запрягай моторную лодку, в море поедем, там какой-то рыжий остров объявился!

А жена удивляется:

— Какой еще рыжий остров?

Я говорю:

— Запрягай, запрягай.

— Это же лодка, а не лошадь, — опять удивляется жена.

— Прости меня, пожалуйста. Оговорился я.

Почему я жену просил лодку завести? Что я, лодкой управлять сам не умею, что ли? Нет, сам я умею, но мотор у лодки больно капризный, любит нежное обращение и, честное слово, жену слушает лучше, чем меня. Сели мы в лодку, жена с пол-оборота завела мотор, и поехали мы по морю искать рыжий остров.

Море тихое, все насквозь просматривается, и каждый камушек, каждая водоросль на дне видны. Не знаю, видели ли вы когда-нибудь такое море?

Едем мы, едем, прохладно стало, и хотели уже обратно повернуть, как вдруг жена говорит:

— Что это там такое — то ли темное, то ли рыжее?

Развернули мы лодку, подъехали, и жалость нас взяла невозможная. По морю плывут белки, да трудно плывут, голова к голове, из воды высовываются. Хвосты у них намокли, отяжелели, белки на себя не похожи — одни глаза да уши, лапками в воде перебирают, одна к одной тянутся — и все плывут в открытое море, прочь от нашего острова.

От нашей лодки волны поднялись — белки закачались на волнах.

Я им кормовое весло протянул — давайте, мол, к нам в лодку, а они пугаются, и ни одна на весло не пошла.

Как быть-то?

Им, беднягам, до материка, куда они плывут за кормом, за орехами, за шишками, еще километров полсотни плыть, а для плавания они не приспособлены, сейчас чуть на воде держатся.

Доплывут ли? Перетонут все.

— Жена, — говорю, — плохи беличьи дела. Чего делать-то будем?

А жена и говорит:

— Давай их в лодку сажать.

— А они не идут.

— Не идут — силой посадим.

И стали мы белок собирать в лодку. Они так ослабли, что кусаться сил у них нет, только зябнут да дрожат. Лодка у нас просторная, прогонистая, места в ней много. Набрали мы белок полную лодку и повезли их на материк.

Долго мы ехали — бак и канистру бензина сожгли за всю дорогу на материк и обратно. Белок мы высадили в прибрежном лесу, где и орехи, и шишки, и грибы, и пожелали им ни пуха ни пера.

Обратную дорогу при луне ехали. Луна выкатилась на небо, и чего на море началось! Загорелось оно в разных местах, и плывем мы по морю, будто по небу, среди серебряных, голубых и зеленых облаков. Это я говорю потому, что один раз в лунную ночь летел на пассажирском самолете — похоже, как по морю на лодке.

Вот, пожалуй, и все. Конечно, мы тогда с женой не всех белок спасли — все нам не дались, да и лодка не поместила бы всех. После море нет-нет да и выплескивало на берег мертвых белочек, белыми брюшками кверху.

Вы спросите: кормит ли жена моя куриц и приходит ли к ней за угощением белка с черной спинкой? Куриц она кормит, а белка на кормежку не приходит — никакая, ни с черной, ни с рыжей спинкой. После этого беличьего побега белок у нас на острове почти не осталось, и нужно время, чтобы их опять стало много.

Вот вам и ответ на вопрос: нужна нынче охота или нет? Надо ее запрещать вовсе или не надо? Выходит, где надо, а где и не надо. Разрешили бы нам временно охоту на острове, белок бы не развелось так много, не поплыли бы они на материк, не погибли бы.

И белочка с черной спинкой прибегала бы к нашему дому…

Молчаливое озеро

1

Для сенокоса семье лесника отводился участок лугов около озера Березка.

Отец начинал косьбу с утра, когда травы были белы от росы, стояли смирные и досматривали свои спокойные сны. Было тихо, и только в низине, предчувствуя жару, кричали коростели: «Крэк!.. Крэк!.. Крэк!..»

Голос коростеля с другой птицей не спутаешь, да вот беда: птица эта затаивается в траве и, бывает, попадает под лезвие косы или под ножи жнейки.

«Крэк!.. Крэк!.. Крэк!..»

Отец брал косу с белым, как месяц, лезвием, наточенным до бритвенной остроты, и, прежде чем начать косить, просил Алешу:

— Поди, попугай коростелей. А то, не ро́вен час, под косу попадут.

«Крэк!.. Крэк!.. Крэк!..»

Алеша шел по тропинке и прутом шевелил комли трав — коростелей выпугивал.

Они взлетали редко и неохотно — столбом поднималась из травы рыжая, в пестринах птица и, свесив ноги, над самой росой летела в недальний край низины.

— Совсем летать разучились, — говорил про них отец. — И как они только до Африки добираются? Стало быть, при нужде могут же летать!.. Эх, лиха беда — начало!

Трава под его косой оседала с сочным хрустом ряд за рядом, и остро пахло сырой землей и травяной сукровицей.

Алеша шел за отцом по прокосу и прутом снова выгонял коростелей